Союз Cодействия
Cоциальной Эволюции
(СССЭ)

 

Новониколаевск. История одного сибирского рода.

 

Наверное не так много людей проявляют интерес к истории собственных династий. Складываются и распадаются семьи, рождаются и вырастают дети, уходят старики, река времени размывает память и всё прошедшее превращается в прах. Меняются три, четыре, пять поколений и только пожелтевшие фотографии могут хоть что-то рассказать о далёких предках.

Восполняя хронологический пробел в удивительной истории своего рода, я представляю вниманию читателей записки своей матери Руфины Алексеевны Ковалёвой (1931-1990), составленные ею по материалам старинной фамильной родословной, а также с воспоминаний бабушки Дарьи Семёновны, урождённой Сухих (1906-1974). Быть может эта летопись внесёт посильный вклад в краеведение и многие новосибирцы (и не только) узнают на страницах публикации своих когда-то живших родных, рассеяных по деревням Новониколаевской губернии и всей России.

Е.В.Ковалёв. 07.04.09.

 

 

Воронеж. Тревожное ожидание.

 

…1818. Хозяйство Ковалёвых, выходцев с Дона, было небольшое, состоящее из самых необходимых вещей. Новое место, приобретённое наспех в городе Воронеже, неудобное, необжитое, со старой покосившейся избой и чуть лучше конюшней и дворовыми постройками. Коровы, лошади, птицы требовали большого внимания и ухода. Как хозяева, так и скот чувствовали себя тревожно, неустроенно.

Подходил конец лета, а хозяин уже приготовил корма на зиму, аккуратно его уложил, укрыл. Подремонтировал хлев, стойла для коров, конюшни для лошадей. Но сердце старого отца ныло и ныло, не давало сосредоточиться над его дальнейшими планами. Ночами он подолгу не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок. Тревожные мысли за сына Дмитрия не давали ему покоя. Шёл тому 31-ый год. Закончив недавно основанный харьковский императорский университет, он вместо продолжения научной карьеры, занялся политической деятельностью. От него нет никаких известий вот уже целое лето, со времён побоища на Дону.

“Жив ли Дмитрий?” И отец с шумом вдыхал и выдыхал из себя воздух. Не спала и мать, вынашивая свою горькую думу. В одну из таких ночей под окнами послышалось шуршание и осторожный стук. “Он…!” – подсказал внутренний голос, и как по команде, встали оба в раз. Сердца родителей бились как на наковальне сильными, размеренными ритмами. Притиснувшись в тёмные сени и открыв дверь, они увидели своего Дмитрия во весь рост, живого и невредимого, освещённого контурным сиянием лунного света.

“Сынок, жив…!” – голос тотчас осёкся. Тихо, заговорщицки обнялись, поцеловались, и вошли в избу, закрыв щеколдою двери. Зажгли сальную коптилку. Отец засыпал вопросами Дмитрия, любовно глядя ему в глаза. Мать ласково гладила плечи сына. Худой, заросший и, наверное, голодный. Спохватившись, засеменила на кухню, застучала горшками и черепками. За столом уже долго шёл оживлённый разговор, обо всём, с темы на тему. Только под утро всеми овладел могучий, крепкий сон.

 

Арест.

 

Город Воронеж, с его длинными, узкими улицами, больше походил на старинное большое село. По улицам бродили коровы и свиньи, курицы купались в дорожной пыли, петух орал своё звонкое “ку-ка-ре-ку”. Всюду слышался окающий говорок местных жителей, горожан, что было непривычным для казаков с Дона.

Лето двигалось к концу. Хотя ещё стояли солнечные дни, вечера были прохладными. О происшествии на Дону стали забывать и Дмитрий решил, что всё обошлось благополучно. Успокоились родители, стали строить планы на будущее, а Дмитрий твёрдо решил продолжить образование в московском университете. Обложился книгами и сидел над ними, склонив голову.

Неожиданно дверь отворилась, и на пороге появился урядник здешней полиции. “Здесь проживает Дмитрий Ковалёв?” – прохрипел он. От такого внезапного гостя Дмитрий открыл рот и только промычал чего-то. Урядник достал постановление об аресте и громко зачитал его. Сердце Дмитрия сжалось от предстоящей беды. Урядник надел на него наручники под раздирающие вопли матери.

Дмитрия поместили в одиночную камеру предварительной тюрьмы. Сколько дум передумал лёжа на тюремной, жёсткой постели, но страх перед предстоящим судом и его решением не давал ему покоя. “Да, за это по головке не погладят. Знать бы наперёд, виселица или плаха предстоит ему? А может быть каторга или ссылка в Сибирь? Впрочем не всё ли равно, как умирать” – думал Дмитрий. “Вот пройдёт суд, и не будет меня на свете”.

К горлу подкатился комок нахлынувших чувств, хотелось дышать, двигаться, просто жить. Раньше он никогда над этим не задумывался. “Только правду, всю правду надо сказать. Всё выскажу. И может быть, поймут, что мы люди мирные и подтолкнуло нас на этот шаг тяжёлое угнетение, и возьмут и отпустят нас восвояси”. Даже смешно и весело стало Дмитрию от такой мысли. “А не хочешь ли на виселицу, Ковалёв?” – сказал сам себе. “Это более вероятно”.

И снова перед глазами проплыли все ужасы предстоящей пытки. Жаль стариков. Они совсем останутся одни. Кошмар какой-то. Он вспомнил себя совсем маленьким, окружённым теплом и заботой своих ласковых родителей. Как ловкая и красивая мать, ещё совсем молодая, выплясывала казачий танец в кругу гостей. Тогда было всем хорошо и весело, и маленький Димка гордился своей мамой.

Мысли его прервал полицейский, открывавший дверь. Он уже несколько раз уводил Дмитрия на допрос и приводил его обратно.

 

Суд. Приговор.

 

Обширный зал суда был полностью набит людьми. Это были родственники арестованных и просто зеваки. За деревянным барьером сидели подсудимые, понурые и печальные. Выше, на пьедестале, за длинным столом, восседали представители правосудия. Они вызывали каждого в отдельности, допрашивали, и вновь сажали. Когда все были допрошены по нескольку раз, судьи встали со своих мест и удалились на совещание.

В зале стоял шум и выкрики. Каждый старался поговорить со своим близким и дорогим человеком, сидящим за барьером. Переговаривались и Ковалёвы. Около барьера стояла молодая женщина с ребёнком, чего-то маячила и говорила рыжему парню – Ваське Ярославцеву. Он постоянно оборачивался к этой женщине. Лицо его было худое и грустное, на глазах поблёскивали слёзы.

Вдруг чей-то бойкий и весёлый голос выкрикнул из зала: “Эй, Шубин Николай, ты смотри, не унывай!” Высокий и широкоплечий молодой казак Николай Шубин, повернулся лицом к говорившему. Глаза его, большие и серые, искрились в весёлой улыбке, показывали большие и ровные зубы. И будто он совсем не ожидал приговора себе, может быть и смертного, а сидит себе среди друзей, на пирушке. Он жестом руки показал наверх и перекрестился. Этим жестом он дал понять, что все в воле Божьей. Кто-то вслух читал молитвы. Боковая дверь отворилась и величественно, в длинных чёрных мантиях вошли представители правосудия.

“Встать, суд идёт!” – один из судей вышел вперёд для объявления приговора. “Именем Российской Царской Империи за активное вооружённое выступление в бунте на Дону и подстрекательство других к этому злодеянию против Его Величества Императора Российского и Российской Империи; за отказ от уплаты государственного налога и других повинностей, не отрицающий своей вины в этом, бунтовщика Пономарёва суд приговорил к 25 годам каторжных работ в Н-ских ртутных рудниках”. В зале послышался стон, какая-то возня и детский плач.

Судья продолжал. “Именем Российской Царской Империи за активное участие в вооружённом бунте на Дону против Его Величества Императора Российского и Российской Империи; за уклонение от уплаты государственного налога и других повинностей, не отрицающие вины в этих злодеяниях, бунтовщиков Дмитрия Ковалёва, Дмитрия Донцова, Николая Шубина, Александра Ломиворотова, Василия Ярославцева суд приговорил к пожизненной ссылке в Сибирь. Приговор привести в исполнение. Обжалованию не подлежит”.

Представитель правосудия отпил воды и продолжил: “Именем Российской Царской Империи…” К 25 годам ссылки в Сибирь были приговорены Анисим Рогачёв, Степан Колесников, Фёдор Новосёлов и десятки других бунтовщиков…

 

В далёкую Сибирь.

 

Осень 1818 года. Погода стояла отличная, как на заказ. Чистое небо, и солнышко светило тепло и ласково. Хотя осень уже чувствовалась во всём. Деревья стояли в своём жёлто-красном одеянии, как будто собрались на последний прощальный бал с донскими казаками; то ветерок подует холодный и пронизывающий, срывая и унося за собою разноцветные листья, навевая грусть и уныние.

Ковалёвы долго думали, прежде чем решиться на поездку в эту холодную, неизвестную Сибирь. Им жаль было своих бурёнушек и красавцев рысаков. Так же строили и другой вариант, перезимовать и весной двинуться в путь. Но сын им был дороже всего на свете. Не могли отец и мать решиться отправить его одного, в этот дикий и суровый край, где на каждом шагу может подстеречь неожиданная беда. А вместе не страшны никакие испытания.

Решили ехать. Они поспешно укладывали в телеги все свои пожитки. Срочно продавали всё, что могли. Продали и избу. Наконец, был объявлен день отправки ссыльных. Многие, как и Ковалёвы, приготовились к поездке с семьями; Ярославцевы с маленьким ребёнком, Шубин с родителями, двумя младшими сестрёнками и братом, Николай Николаев со своим семейством.

Сам Николай был уже не первой молодости и дети у него были большие. Жена его Ольга, дородная красивая, сероокая казачка, одетая по-городскому и дочери подростки, щеголявшие в новых модных сапожках. Николай был хорошим скорняком и сапожником.

Ковалёвы подъехали со своими обозами к назначенному месту. Возы были нагружены овсом, зерном, домашней утварью, сеном и знаменитой кузней. Провожали их родственники и близкие друзья. Тут же поджидали другие возницы, родственники и семьи ссыльных и сопровождающие их. Всюду слышались напутствия и весёлые шутки. Все смеялись, но чувствовались в этом смехе грусть и тревога.

К Ковалёвым подошли трое мужчин. Это были Ломиворотовы, двое стариков и один совсем молодой юноша. После коротких приветствий старший из них сказал: “Ну, кум, благословляю вас на дальнюю дорогу, в добрый путь, с Богом живите” – и перекрестив трижды старшего Ковалёва, добавил: “В ножки тебе кланяюсь, кум, не бросай моего Александра. Пусть он будет тебе за сына. Мы ведь чай не чужие вам, всё-таки родственники. А ему я накажу, чтобы слушал тебя и почитал, как отца родного”.

Затем старик достал из плетёной сумки стеклянную флягу первача, налил стакан и, перекрестив его, подал куму. Тот выпил и смачно крякнув, вытер губы. Ломиворотов подал кусок говядины. В это время подошли другие родственники, и были им поданы стаканы с содержимым. Ковалёв, не спеша пережёвывая говядину, ответил куму. “Старый я стал, дорога длинная, трудная, а едем куда-то в неизвестную преисподнюю. Неизвестно, как там. Да и здоровье у нас со старухой плохое. Всё в божьей воле”. И, немного помедлив, добавил: “Конечно же, кум. Живые будем, не оставим друг друга в беде”.

В это время вышли строем заключённые – ссыльные, сопровождаемые конной полицией. Стали прощаться сопровождающие с отправляющимися. Ломиворотовы, поспешно поцеловавшись с Ковалёвыми, поспешили к своему сыну. “Ну, с Богом, родные, трогай в путь” – крикнул старший Ковалёв пожилому старику, сидящему на облучке, знатоку здешних и сибирских мест.

Ехали, поторапливались, хотели проехать как можно дальше в хорошую солнечную и сухую погоду. Поэтому привалы и отдых делали редко, и были они короткими. За долгий путь кони и люди порядком подустали. Только тронулись в путь после привала, впереди получился затор, что-то случилось в пути. Оказывается у Новосёловых упала лошадь и никак не может вставать. Поднимали лошадь срубленными молодыми берёзками, подсовывали под неё, но всё безрезультатно. Пришлось лошадь прирезать и бросить тут же на дороге.

Старик Новосёлов ехал со своими тремя дочерями за сыном ссыльным. Матери у них не было. Дочери, уже взрослые, сидя на возу, постоянно пели песни. Им басовито подтягивал подсевший к ним отец Анисима Рогачёва, моложавый и крепкий мужик. У Рогачёва тоже не было жены, и он ехал с сыном.

После следующего привала не могли поднять двух лошадей Колесниковы и одну Николаевы. Ковалёвы и Шубины еле подняли своих лошадей. В местной деревушке пошли менять уставших на свежих. Пошёл и Ковалёв. Потерял много времени, пришлось заночевать в деревне. Сменить лошадь удалось только одну, Колесникову, на кривую и хромую, но свежую и сильную.

Не доезжая до города Омска упал и потерял сознание Василий Ярославцев; тяжело больного, его положили на подводу. В Омске показали врачу. Осмотрев его, врач признал лихорадку. Больной постоянно бредил, но когда сознание прояснялось, просил пить. Поначалу хотели оставить его с полицейским, но потом взяли с собой.

Погода испортилась. Подул холодный ветер, пошёл дождь. Телеги ссыльных медленно шли вперёд. Дороги развезло. Из каждой рытвины приходилось вытаскивать возы, то один, то другой. Колёса увязали в дорожной жиже. Моросящий нудный дождь переходил в снеговую метель, залепляя всем глаза. Ветер был пронизывающим и холодным. Двигаться дальше не было сил. У кого-то опрокинулся воз, у кого-то изломались колёса или ось, телеги рассыпались.

Старый Ковалёв медленно шёл вперёд, отупевший от усталости и дорожного изнурения. В таком трудном переходе сказывался возраст. Его уже не волновали дорожные происшествия, он всё чаще отставал, делая передышку. Наконец, они достигли деревни Кривощёково, что стоит по левую сторону реки Обь.

Сыпал снег вперемежку с дождём. Измученные, мокрые и передрогшие, теперь они сидели за столом постоялого двора и с наслаждением пили горячий чай. Помещение было забито людьми. Шубин, Ковалёв и Николаев пошли искать пристанища в другом месте. Устроили и семью Ярославцевых, с больным Василием и жену с маленьким ребёнком.

Семья Николаевых состояла из 5 человек, не считая ссыльного Николая, который должен был следовать с этапом до Томска. Старший Николаев – осанистый дед с проседью седеющих волос, был степенный и рассудительный в речах с собеседниками. Его жена была дородной женщиной под стать своему мужу. Три их дочери, Ольга, Наташа и Ирина, были похожи друг на друга, несмотря на их разницу в возрасте. Скромные и молчаливые, все дорожные тяготы они перенесли терпеливо, без жалоб, обид и капризов.

Шубины, как и Николаевы, тоже были кожевниками, сапожниками и скорняками, но семьями никогда не дружили, так как считали друг друга соперниками по ремеслу. Степенные и рассудительные, они были не прочь и повеселиться. Открытые и дружелюбные, Шубины часто приглашали гостей и слыли культурными людьми. В доме всегда были свежие газеты. Здесь любили поэзию и сами сочиняли стихи. В семье было два сына, Иван, Николай и малолетняя дочь Лариса.

Ковалёвы и Шубины устроились на квартиру вместе, в большом, пустоватом доме с очень маленькими окошечками. Маленькая Лариса Шубина хныкала, и мать успокаивала своё запоздалое чадо. Иван Шубин был долговязый и рослый подросток с пушком вместо волос и бороды…

 

На поселении.

 

Осенью 1818 года в таёжный дикий край, оставив родных, прибыл на пожизненное поселение бывший выпускник харьковского университета Дмитрий Ковалёв. Вся поклажа его состояла из двух громоздких чемоданов, один из которых был туго набит книгами.

Деревня из нескольких дворов лежала в низменной долине, на берегу устья реки Каменки, среди живописной зелени соснового бора. С одной стороны берег обрамлялся грядой высоких каменистых гор, с другой, смешанным лесом, хвойным и берёзовым. Настоящий сибирский оазис. Куда не шагнёшь, куда не бросишь взгляд, повсюду непроходимые заросли тайги. Только ветры качают верхушки леса, и деревья таинственно шумят и шумят, словно переговариваясь между собой о наступлении на человеческое жильё. Кто, мол, тут у нас нарушил покой девственный природы?

Особенно тревожны были длинные, тёмные ночи. Зато в утренние часы небо постепенно наливалось румянцем алой зари. Солнце величаво всходило над деревьями, и лучи его играли с изумрудной листвой. Весь лес вспыхивал удивительно красивыми, яркими огоньками. Трава везде выше человеческого роста. В низовьях реки один за другим тянулись осиновые колки, было много малины, а на берегу свисали тяжёлыми гроздями ветки смородины. Воды речки Каменки были чистыми и прозрачными. Ниже деревни к ней присоединялся приток не очень чистой воды, за что её прозвали “Поганочкой”. Каменка, Поганочка и другие мелкие речушки впадали в большую реку Иню, приток Оби.

Дмитрий остановился в одном из домов. Жители этих мест приняли его хорошо. И ему они тоже нравились, так как были простыми, приветливыми и доброжелательными. Однако все сплошь неграмотные. Дмитрий оказался единственным грамотным человеком в этой глухомани. И стар, и млад, тянулись к нему с разными вопросами, а порой и с жалобами. Слух о нём быстро разнёсся по соседним деревням. Жители их тоже частенько стали заглядывать к нему. Так по его имени деревню стали называть “Митревкой”, а позднее, уже в советское время, Усть-Каменкой.  

Новый поселенец приглядел красивую девушку и женился на ней. Тесть с тёщей и их роднёй помогли застолбить участок, вырубили лес, выкорчевали пни и начали строительство дома. Лес строительный был толщиной в три обхвата. Дом получился большой и просторный: две горницы, кухня с русской печью и огромной прихожей.

В 1820 году родился у них сын первенец, которого назвали Семёном. Обзавелись небольшим хозяйством. Иногда находила на Дмитрия тоска по цивилизованному западу, по большим городам с театрами и концертами, по общению с культурными людьми. Почта ходила редко и не регулярно. Газеты и журналы выписывались через Томск, поэтому приходилось часто туда ездить.

Со временем он привык к земледелию и сельскому хозяйству, да и нравился ему этот край глухой. Семья его прибывала с каждым годом. В 1840 году народился седьмой сын Борис. Дмитрий сам учил всех своих сыновей грамоте. В 1844 году Дмитрий стал дедушкой, появился на свет внук Николай от старшего сына Семёна.

У Дмитрия Ковалёва было много дел в этой деревне. Сыновья его стали подрастать один за другим; женил их и поочерёдно отделял, стараясь всем поставить дома, поднять на ноги. Вот и младшего Бориса пришёл черёд отправлять в самостоятельную жизнь. Отец и ему помог поставить дом. Борис Дмитриевич оказался весьма трудолюбивым и умным человеком. Разводил лошадей, содержал пасеку, был прекрасным земледельцем, своими руками выпиливал и вырезал деревянные кружева для дома и ограды. Было у него три сына – Николай (1862), Денис и Фёдор.

Николай Семёнович Ковалёв не хотел отставать от своего дяди Бориса, который был старше его всего на 4 года. Они росли вместе и дружили между собой. Зачастую они делали работу сообща, помогая друг другу, и оба оказались самыми богатыми в деревне. Николай продал свой старый дом и стал строить двухэтажный, городского типа. В 1968 году у него родился единственный сын – Василий.

Шли годы. Старые старились, а молодые подрастали. Николай Борисович был небольшого роста, его серые большие глаза светились умом, жидкие светлые волосы свисали тонкими прядями на высокий лоб. Был он живым, активным и непоседливым. С отцом они сделали мельницу около реки Каменка.

Вечером после всех работ в деревне собиралась молодёжь. Всегда весёлый и энергичный Николай Борисович тоже приходил, балагурил с парнями и девушками. Каждая старалась с ним заговорить, пошутить и многие не возражали завести роман. Но он внезапно исчезал. Уходил на свою мельницу и при свете коптилки трудился там до поздней ночи. Вся деревня спала и видела девятые сны, только тогда ложился и он. А чуть займётся заря, Николай уже на ногах, умоется прохладной водой и за дело. Спал он всего 4 часа в сутки.

Наконец нашёл Николай Борисович и девушку по сердцу. Обзавёлся семьёй и в 1880 году родился сын Гаврил. В праздники Николай Борисович ходил козырем по деревне. Часто разъезжал на тройке лучших рысаков, запряжённых в летнюю карету или в зимние сани, а в будние дни по-прежнему трудился с большой энергией.

Начались первые морозы, мужики собрались в город везти товары на базар. Николай Борисович собрал 3 подводы – мёд, мясо, шкуры, кожу, муку, зерно, масло; всё уложили. Быстро надвигался вечер. Зажгли сальник и сели ужинать. Мать хлопотала на кухне. Маленький Гаврила плакал в люльке. Дверь распахнулась, и с клубами мороза ввалился 14-летний Василий Ковалёв (1868), сын Николая Семёновича.

- “Николай Борисович” – выдохнул он, - “тятя тебя зовёт. Там у него подпруга лопнула, не поможешь ли ему, если у тебя есть?”

- “А что ж не помогу? Помогу. У меня брат, всё есть в запасе” – с важностью сказал Николай. Быстро поужинав, оделся и вышел вместе с Василием.

Василий Ковалёв был здоровый и рослый парень. Девушки уже давно поглядывали на него с интересом. Подшучивали: ”В кого ты это такой, Вася. Не в мать, не отца, а в прохожего молодца”. Несмотря на молодость, он отвечал им шуткой, а когда не знал что ответить, старался схватить одну из них своей медвежьей рукой, показывая силу. Девушки врассыпную убегали, унося с собой визг и хохот.

Так полтора столетия назад было положено начало двум династиям, двум родственным ветвям, которые с течением времени разошлись, разрослись и разъехались по свету, но спустя 5 поколений, не ведая того, самым удивительным образом воссоединились. Впрочем, обо всём по порядку…

 

 

Мотково. Семья Сухих.

 

Сухих Дмитрий Николаевич (1848-1917) и Наталья были уроженцы из вятской старинной староверческой семьи. В 1874 году со своим единственным 4-летним сыном Сенькой приехали в Сибирь на постоянное место жительства. Поселились в деревне Мотково, на берегу Ини. Это была большая деревня со своим укладом жизни.

Переселенцы были большими тружениками и умельцами. Занимались они не только земледелием и ведением домашнего хозяйства, но и строили, вытачивали, выстрагивали, красили, делали всевозможные поделки из дерева. Из под рук Дмитрия выходили расписные сани, кошёвки, сёдла и хомуты для лошадей, сундуки, бочки, ушата, колоды для пчёл, коромысла, веретена, прялки и детские игрушки. Все изделия пользовались большим спросом, как у соседей, так и на рынке. Наталья пряла пряжу, ткала, вязала, вышивала.

Приобрели усадьбу, где сеяли хлеб и выращивали овощи. Разводили коров, лошадей, другой скот. Дел хватало на круглый год. Излишки товаров вывозили на рынок. Обычно ездили в Томск, иногда в деревню Кривощёково. Семья Сухих обжилась и через несколько лет стала считаться зажиточной.

За долгие годы жизни в Сибири семья корнями прижилась на месте, однако старую Вятку, где проведены детство и юность Дмитрий никогда не забывал. Проезжий ли, нищий ли ненароком забредёт в этот далёкий край, он обязательно спросит, не с Вятки ли он? Но если посчастливится быть путнику из тех мест, то примет как хорошего друга и с почестями проводит, да ещё денег даст и продуктов.

Семён, сын Дмитрия, вырос. Черноголовый, черноглазый парень из зажиточной семьи стал завидным женихом. На 21 году жизни он выбрал в жёны 18-летнюю красавицу из деревни Репьёво Александру Ярославцеву. В 1892 году, через год после свадьбы Александра родила первую девочку Марью, очень похожую на мать. Затем, через два года родилась вторая девочка – Таисья.

К 1899 году дед Дмитрий стал излишне выпивать, и вместо подарков и денег, его лошади, верные своему хозяину и знающие дорогу домой, привозили деда пьяного, но живого. Было в то время Дмитрию Николаевичу 51 год. В следующую поездку бабушка Наталья приказала ехать молодому Семёну. Дмитрий не хотел отдавать управление хозяйством своему сыну, но как бы он не скандалил, с того времени на рынок с товарами стал ездить Семён.

Дед развёл пасеку и всё лето жил в лесу, занимаясь пчёлами и заготовкой мёда. Выстругивал поделки из дерева. Спал он под небольшой крышей от дождя, подстилая кошму из коровьей шерсти. Вокруг себя обкладывал вязь из конской гривы, чтобы змеи не заползали. Сон под открытым небом, свежий воздух, наполненный ароматами леса, придавали ему живительной силы…

Большая семья.

 

Дом Семёна Дмитриевича Сухих был большим и просторным. Четыре горницы казались пустоватыми. Одна из них была отведена под кухню, где стояли стол с лавками. В углу возвышалась русская печь, около которой были понаставлены всевозможные черепки. Из прихожей дверь вела в комнату, где красовался громоздкий старинный буфет с дорогой редкой посудой. Тут же разместилась кровать с периной и чуть не до потолка, в два ряда, подушками с гусиным пухом; стол, накрытый самотканой скатертью, большой кованый сундук и стулья плетёные.

В дальней горнице была аккуратно заправленная кровать, самодельный стол, старинные диваны-софы, где стояли всевозможные горшки с цветами, а весь угол занимал разросшийся фикус, который, казалось, рос здесь вечно. В другом углу красовались на маленьком столике швейная машинка и новенькая прялка. Пол в горницах устлан шерстяными яркими, сине-красными половиками. Из кладовой дверь вела в магазин, пристроенный к дому. По большому двору свободно разгуливали овцы, курицы, утки.

Начался 1905 год. К этому времени семья Семёна прибыла. После двух девочек, Марьи и Таисьи родились четыре парня – Илья, Василий, Николай, Прокопий. Все уже подросли, и каждому была работа по дому. В марте 1906 года родилась девочка Даша. Она была седьмым ребёнком в семье. Через год старшие братишки над ней потешались. Прибежали с мороза Прокопий и Николай, залезли на только что натопленную печь, а там сидела маленькая Дашутка. Не зная чем позабавиться, мальчишки решили припугнуть сестрёнку. – “Проси у матери конфет и пряников, реви больше, а иначе поколотим”.

Дашка по наущению братьев, хотела реветь, но слёзы не приходили, и рёв не получался. Тогда стала ковырять себе ногти и хныкать. Когда стало по-настоящему больно, то заревела во весь голос. А мальчишкам того и надо. Мать взяла её на руки, с ласковыми словами понесла её в магазин-лавочку. Около прилавка на полу лежали хомуты, сделанные дедом Дмитрием, и всякая мелочь собственного производства. На полках разные самодельные мелочи – ложки, чашки, гребешки, пуговицы, ленты и прочее. Выше лежали разноцветные ткани, платки, сотканные холсты. Наконец добрались до пряников и конфет.

- “Бери Дашенька сколько надо”. И прянички с конфетками набивались в карманы платьица; затем возвращались на печку, где уже поджидали старшие братья. Когда опустошались её карманы, приходила настоящая обида, и неподдельный рёв стоял на весь дом. Снова Дашеньку несли в магазин. Мать Александра никогда не ругалась. Аккуратная, красивая, с живым характером, она поспевала везде, а дел у неё было невпроворот.

Когда бабушки Натальи уже не было в живых, у Семёна и Александры после Даши родились ещё две девочки – в 1908 году Прасковья и в 1910 Мария. В то время старшая дочь Марья была замужем за Иваном Жуковым и у них позднее родились двое детей - Тоня и Павлик.

Шёл 1913 год. Старшие дети Семёна окончили приходскую школу, умели бойко читать и писать. Вторая дочь Таисья торговала в магазине. Сам хозяин умело вёл хозяйство со своим отцом и повзрослевшими сыновьями. Выращивали скот, держали табун лошадей, и всех необходимо было накормить. На заготовку сена и уборку урожая выходили всей семьёй, да ещё брали помощников. А желающих было много.

Обычно назначался день урожая. К нему готовились заранее: кололи скотину, варили, пекли, стряпали, доставали самогоночку. Семён Дмитриевич всех усаживал за столы, кормил досыта и наблюдал. Он считал, что хороший работник тот, кто быстро и много ест. Сам смотрел и выбирал нужное количество работников. По окончании трапезы одних приглашал в помощники, а других спрашивал, мол, хорошо ли наелись? Не в обиде ли на хозяина? И отправлял восвояси…

Когда случался неурожай зерна, глава семьи ехал на китайскую границу и обменивал свои товары на хлеб и мануфактуру. Привозил хлеб, денег, да всякой мелочи. Возвращался домой всегда навеселе, распевая на всю округу: “Ухарь купец, молодой удалец…” Считался он зажиточным человеком, дружил с купцами и деловыми людьми, с которыми иногда устраивал попойки.

Однажды Семён Дмитриевич пьяный пришёл домой, хотел взять ещё денег, но ящик в буфете оказался закрытым. Он ударил по столу кулаком, потребовал выдачи ключей. Александра, всегда тихая и покорная, на этот раз не хотела послушать мужа, съёжилась от страха в комок, но ключей не давала. Семён, с криком: “Кто здесь хозяин дома”, схватился за ручку ящика и рванул на себя. Буфет с посудой пошатнулся и с грохотом и звоном упал на пол, рассыпая во все стороны осколки драгоценной посуды. Это были царский хрусталь, китайский фарфор и шикарная ваза, обрамлённая золотом.

Александра в ужасе ахнула и залилась горькими слезами, долго безутешно плакала. Жалко ей было ценной и редкой посуды. Маленькие дети, что находились дома, от страха попрятались по углам. Хозяин дома упал на пол, проспал до утра, задавая пьяного храпака. А наутро, проспавшись и протрезвев, казнил себя, ругал и жалел посуду.

 

 

Деревенские будни.

 

Пришла весна. Стаял снег, но кое-где ещё лежал, потемневшими кучами. Семён встал рано утром, обошёл двор. Александра уже давно гремела вёдрами, доила коров. Прошмыгнула полураздетая Таисья. Подумал, что спят долго его домашние, а дел много. На обратном пути Таисья набрала в охапку дров и шла в дом. “Долго спите. Пора калачи на стол подавать, а вы с дровами только носитесь” – проворчал Семён.

Вошёл в дом, не снимая сапог, заглянул в горницу, где на полу, под овчинами лежали четыре взрослых сына. Спали молодым, здоровым сном. “Пора вставать” – приказал отец. Сыновья зашевелились, поталкивая друг друга, и стали подниматься. С русской печки, покашливая, спускался дед Дмитрий. С полатей спустились девчонки. Твёрдый голос отца отдавал распоряжения, кому коней гнать на водопой к реке, кому коров пасти, кому навоз складывать на телеги и везти в поле.

Над девчонками командовала мать. То и дело гремел в прихожей умывальник. Ребята друг над другом подшучивали, посмеивались или спорили. Больше всех доставалось медлительному Николаю. Он никогда никуда не торопился, и это часто раздражало его братьев, особенно старшего, бойкого Илью. 5-летняя Прасковья и 3-летняя Маруська, самые младшие дочери, громко выражали своё недовольство тем, что им достаётся мокрое полотенце. “Раньше вставайте, умывайтесь и первыми вытирайтесь сухим полотенцем” – отвечала мать Александра.

Когда был накормлен скот и коровы подоены, был готов завтрак и на столе шумел самовар. Разлитые по чашкам щи аппетитно пахли, а дед ещё где-то замешкался. Все, сидя за столом, его ждут. Дед зашёл, вымыл руки и сел за стол. Все держат наготове деревянные ложки, но кто-то из сыновей не выдерживает и первым лезет в общую чашку. Раздаётся глухой стук по лбу и вопль. Это дед воспитывает, чтобы вперёд батьки не лез. Затем он сам черпает из чашки щи и ест. За ним следом набрасываются все остальные.

Когда со щами было покончено, ели мясо и пили чай с мёдом. Чай наливали в чашечки или в тонкие стаканы, затем выливали в блюдца и, поддерживая их снизу пятернёй, не спеша пили, долго смакуя чайные ароматы. Наевшись, напившись, наскоро перекрестившись на образа, благодаря бога за хлеб и соль, одевались и собирались в поле вывозить навоз. А там нужно было заняться заготовкой дров на следующую зиму.

 

Сенокос.

 

Приближался сенокос. Стояла жаркая сухая погода. Семья Сухих, Дмитрия и Семёна, вставала рано. Скот выгонялся на пастбище. Позавтракав, спешили в поле. Снаряжали обозы. Одна подвода была для продуктов – бочка кваса, изготовленного на солоде и на меду и снятого только со льда; корзины большие и маленькие со свежеиспечёнными буханками-ситниками, молоко, сметана, мясо…

Картошки садили очень мало. Её только завезли из Америки, для пробы посадили, покушали сырую и не понравилась. Потом соседи подсказали, что её надо жарить на сковородке, и даже дали попробовать, тогда понравилось. Позднее стали ложить её в суп и печь на костре. В основном ели мясо, молочные продукты, овощи. На этот раз взяли с собой Таисью и Дашку, чтобы готовили всем обед.

Ещё солнце не взошло, по утренней росе выехали в поле на подводах. Вся деревня только поднималась. Сосед Иван вышел к ограде в одних подштанниках и нижней рубашке. Он очень бедно жил, изба его покосилась, и хлеба на весь год никогда не хватало. Кричит он: “Что это ты Семён и не спишь совсем, уж больно ты рано встаёшь, ещё и петухи не поют”. – “А что нам петухов ждать”- отвечает Семён. “Мы сами умеем петь”- подшпоривает коня, встаёт в позу лихого молодца и запевает задорную песню во весь голос, и остальные дружно подхватывают.

Из соседних дворов выходят люди: “Вон, Семёновы уже в поле поехали”. Проехали деревню, миновав лесную поляну, у берёзовых колков остановились, прекращая петь. Вытащили бочку с квасом, снедь, косы и, выстроившись в рядок, погнали прокоски друг за другом. Красиво было смотреть, как отец и четыре сына соревновались между собой, не желая отставать друг от друга. Только дед Дмитрий уступал молодым. Он долго возился с телегами, осматривал их, смазывал колёса, что-то подколачивал.

Таисья с Дашкой зашли в колок посмотреть ягоды. Нарвали смородинового листа и душицы лесной. Таисья сказала Дашке, чтобы та пошла, набрала воды в вёдра из небольшой родниковой речки. Показала где пройти, а сама пошла по ягоду. Дашка взяла ведро, идёт, боится змей. Про них много страшного говорят, а трава выше неё. Добралась до речки, зачерпнула водицы, как вдруг кто-то плюхнется. Смотрит она, змея плывёт, ловко рассекая воду хвостом. Дашка хотела крикнуть, но не стала, а стоит как в оцепенении и смотрит. Наконец набралась решимости, вышла с ведром, и обратно.

Солнце уже давно взошло, оно поднимается всё выше и выше. Послышались голоса приезжих косцов. И сосед Иван, что рядом живёт, подъезжает со своей семьёй. Выбрав место, разложились, принялись завтракать. Иван взял косу и пошёл один косить свой прокосок. Прибрав всё, пошли помогать ему и остальные.

Солнце палит нещадно. Семён с сыновьями косит и косит, не обращая внимания на пот, что ручьями льётся по рубашке, заливая глаза и нос. А в березняке, где остановились, вовсю горит костёр, в чугуне что-то кипит и булькает. Дашка и Таисья всё носят сухие сучья, рубят топором и подбрасывают в огонь. “Тятя, обед уже готов. Идите обедать”- кричит Таисья. “Ладно, ребята. Хорошо поработали, пора и отдохнуть”- сказал отец Семён, и все пошли обедать.

Прежде всего, навалились на холодный квас. Пьют из большого жбана, и он льётся прямо на грудь и землю. Утолив жажду и пообедав, все ложились спать, а дед Дмитрий за сторожа. После отдыха, продолжили, и домой вернулись поздно вечером.

 

Свадьба.

 

1914 год. Вторую дочь, 19-летнюю Таисью, засватал Александр Тихонович Митянин. К свадьбе готовились основательно, особенно мать Александра, которая к вечеру с ног валилась. Шить для невесты приходили деревенские девушки. Дед Дмитрий готовил большой кованый сундук для приданого. Семён готовил экипаж для свадьбы.

Опустели полки магазина-лавочки. Дашка забежала в магазин, но там оставались лишь хомуты, да бочки, поэтому ей стало почему-то обидно. Она подумала, что их осталось три девчонки, и чего же достанется им? Она побежала к матери. С обидой! Мать ответила: “Не горюй, дочка. Ещё привезёт отец. Вон ещё целый сундук у бабушки Натальи добра”. Даша знала, что у бабушки в сундуке лежат в основном холсты, свёрнутые в трубочки, несколько платьев старомодных и ещё кое-что. Всё равно ей стало обидно.

Она побежала к сундуку Таисьи, схватила самый красивый платок с яблоневым полем, и никому не отдаёт. Таисья пришла и, увидев, что платка нет, сразу смекнула с кого спрашивать. Отобрав у Дашки платок, она направилась к двери, но та, изловчившись, выхватила его обратно. Зная, что сестра всё равно отберёт, она решается порвать платок. Он трещит в руках спорщиц, но достаётся старшей. На шум забегает мать и стыдит сестёр. Таисья гневно бросает предмет раздора под ноги и убегает.

Стояли сорокоградусные морозы. Дашка. Зашив злополучный платок, одела его на себя и побежала к Наташке Злобиной. От Наташки побежали к Стешке, третьей подружке. Втроём направились в церковь, где было полно народу. Батюшка чего-то монотонным голосом гнусавил, но девчонкам не было слышно. Стояли на улице. От мороза заалели не только щёки, но и уши. Когда щёки стали белеть, девчонки стали оттирать их и быстро побежали домой.

Настал день свадьбы. Несмотря на то, что всё было заготовлено заранее, работы и хлопот хватило всем с раннего утра. На кухне пекли, жарили, варили, все суетились и готовили на стол. Он был заставлен всякими яствами, холодными и горячими закусками, соленьями и разносолами. И погребов достали вина, водки, браги-медовухи. Все были весёлыми и нарядными. Даже дед Дмитрий выглядел по-особенному, в оранжевой рубахе с поясочком, подвязанном на боку. Семён надел новый плисовый костюм, рубашку, вышитую по-украински, и сапоги, начищенные до блеска.

Заглянул в горницу. Там девушки подружки наряжали невесту. – “Давайте, поторапливайтесь, а то сваты застанут невесту полураздетую” – поторопил он. Таисья в белом венчальном платье до пола, длинная фата, сделанная из кисеи. На голове красовался белый венок цветов. Издалека послышался звон колокольчиков. Одновременно, давясь в дверях, с криками “едут, едут”, забежали в избу стайка мальчишек.

Звон колокольчиков и топот конских копыт приближался. На улице собралось много народу. Всем деревенским интересно было посмотреть на свадьбу богатого Семёна. Жених со сватами подъезжали к воротам. Лошади их были украшены разными лентами и цветами. Родня жениха были хорошо одеты, выглядели празднично и торжественно. У самых ворот лошади встали, как вкопанные, дальше не едут. Здоровый мужик, погонявший лошадей, насвистывает бичом перед ними, лошади встают на дыбы, изо рта брызгает пена, но в ворота не идут. По толпе раздался гул: “Свадьбу испортили”!

На середину ограды выходит из толпы дружка, коренастый приземистый мужичок, через плечо повязано длинное, вышитое полотенце, а на груди красный бант. Он сказал: “Ну, что сватушки? Кони животные умные, знают порядок. Кто же берёт невесту без выкупа? Да какую невесту? Самую красоту неписанную! А ну, посмотрите, сколько молодцев стоит здесь, и каждый не прочь взять такую в жёны”.

В ответ сваты достали из возницы серебряные деньги и подали дружке. Затем водки подали и дружке, и парням, стоящим в ограде. Между тем дружка, воспользовавшись суматохой, незаметно подошёл к воротам, взял кость медвежью и положил себе в карман, отошёл и удрал её куда-то. Лошади заехали в ворота ограды. Там стояли на крыльце отец с матерью, всем приезжим сватам дарили по платку.

Торкнулись в дверь, но двери оказались закрытыми. Там кричали девчонки: “Не отдадим свою подружку”. Жених кричит: “Открывайте, выкуп дадим хороший”. Двери открылись. Им подали вина, они не берут, и жениха не пускают. Тогда девчонкам дали по ленточке и тогда пропустили. Вошли в дом. Невеста сидела в окружении подруг. Жених выкупил косу, взял за руку невесту. Молодые подошли к родителям, которые стояли поодаль с хлебом-солью и иконой. Оба, жених и невеста встали на колени, прося родительского благословения. Родители дают благословение, затем одевают невесту и едут в церковь венчаться.

После венчания в весёлом поезде вернулись к невесте в дом, садились за столы, ели, пили, веселились. Затем невесту повезли к жениху.

 

Даша пошла учиться.

 

Когда Даше было 8 лет, её отдали учиться в школу. Старшие братья закончили приходскую школу, и получили начальное образование. Они зачитывали ей вслух домашние задания, а Даша вслух повторяла и, благодаря хорошей памяти, всё запоминала. На уроке она, не умея читать, быстренько “прочитывала” вызубренные наизусть тексты. Учитель Андрей Николаевич досрочно перевёл её во второй класс.

Но однажды случилось непредвиденное. Уроки богослужения и арифметики прошли нормально. Все пошли на перемену. На уроке чтения Дашу вызвали к доске. Она как всегда стала “читать”, ведя пальчиком невпопад по буквам. “Ты где читаешь?” -заподозрив, спросил учитель. Дашка неуверенно показала – “Здесь”. Учитель задал ей прочесть в другом месте. Тут она запуталась окончательно, стояла и не смела ничего сказать.

“Это что за обман?” – крикнул Андрей Николаевич и стукнул её линейкой по голове. “В угол, на горох” – скомандовал он. А там, на сухом горохе уже стояли два провинившихся мальчика. Дашка ещё ни разу не стояла на горохе, как другие, поэтому она сильно испугалась, однако учитель переменил решение. “Ладно, иди домой, завтра приведёшь отца и сядешь опять в первый класс”.

Отец в школу не пошёл. Дашке было обидно и позорно, но снова пошла в первый класс.

 

Безбожный поп.

 

Снова пришла весна. Пригрело тёплое солнышко. Стоял великий пост. Отец уехал в город на лошадях, увёз две бочки мёда и ещё кое-что. Все ждали его с гостинцами и обновками. Наконец подъехали подводы с покупками. Ребята с радостью встретили отца. Стали заносить мешки в избу. “Василий, а этот сразу ставь в амбар”, командовал отец. Там была мелкая копчёная рыба. “Сахарные головы тоже в амбар. И соль. И хозяйственное мыло. А это, Прокопий, селёдка, занеси её в кладовку и набери немного поесть”.

Все окружили кормильца. Он достал из мешка платок гарусный и одел его на мать Александру. Рубашки ситцевые отдал парням, девчонкам ситцевые платья. Дашке достались ботинки, валенки - Параньке и яркий цветной шарф для Марийки. Всем привёз обновок, и даже деда Дмитрия не забыл. Все радостные и весёлые сели за стол кушать. Набросились на селёдку и сухую копчёную рыбёшку.

Мать послала Дашу с поручением к попадье. Семьи их находились в дружбе. Даша зашла в дом попа и передала хозяйке свёрточек. Её пригласили к столу. Сам поп сидел и ел жареного гуся. Его толстые щёки лоснились от гусиного жира. Он взял салфетку и вытер ей губы. “Что вы, батюшка, ведь сейчас пост великий?”, а он ответил ей, что кушать нет никакого греха.

Дарья пошла домой, изумлённая поступком попа. Дома она рассказала обо всём отцу. В тот же день, Семён Дмитриевич, подвыпивши, пошёл к попу и побил его, приговаривая: “А… обманываешь честных людей, безбожник … на тебе… на…”.

На другой день Дашке отказали в учёбе. Она пришла огорчённая. Дома отец снова возобновил брань на попа, ругая его. Дочери ответил: “Нечего тебе ходить попусту учиться. Бабья работа холсты ткать, да у печи стоять”. Так и закончилось её образование.

 

Пропажи.

 

Шёл 1915-ый. Только что закончили уборку урожая. Ссыпали в закрома просушенное зерно. С поля вывезли на лошадях овощи. Осталось привезти мак, который был уже сорван и связан в снопы для просушки. Семён Дмитриевич с младшим сыном Николаем поехали за дровами, а дед запряг лошадей и поехал в поле за маком. Пасеку свою он привёл в порядок и подготовил к зиме.

Прокопий уехал учиться в Томск. Илья с Василием отправились на подводах на мельницу молоть хлеб. Мать Александра с младшими дочерями Паранькой и Марийкой ушли попроведовать больную из родни. Дашка тоже ушла к подружке. Дома не было никого. Когда Дашка вернулась, домой, какая-то тень промелькнула из их ограды в ограду тётки Настасьи Злобиной, с тяжёлой ношей, вроде как с ведром.

Дашка прибавила шаг. Дом был открыт, да он никогда и не закрывался. Жуликов не было. Цыгане только иногда проезжали, но тогда не клади ничего близко. Вход в кладовку закрывался на наложку, а сверху втыкалась палочка. Когда Даша добежала, то ей сразу бросилось на глаза, что на наложке нет палочки, и она подумала: “В магазине кто-то был”. Она побежала к Злобиным. На кухне, сразу же в первой комнате, стояло ведро с мёдом, а тётка Настасья сильно растерялась и бормотала что-то невпопад. Даша спросила Наталью, свою подругу, и ушла.

Когда все вернулись домой, дед Дмитрий вместо маку, привёз тоже дрова. “Ты что, отец, а мак то где?” – спрашивает Семён. “Да нет мака. Только след от колёс остался. Увёз его кто-то. Сволочи, нисколько не оставили” – отвечает дед. “Как так увезли?” – вспыхнул Семён. “Под землёй жулика найду. Устрою этому прохвосту”. “Тятя, а у нас из лавочки сегодня мёд украли” – добавила Даша и рассказала, как было. “Ну это безобразие же. Как же ей не стыдно воровать?”- ещё больше загорячился Семён. “Ну ладно, вот что. Настасья живёт одна, без мужа. Негде ей взять, действительно. А поесть охота. Не надо ей ничего говорить, обижать не надо. Не обеднеем. Нехорошо, что так, украдкой. Лучше бы попросила. А этого прохвоста я найду. Ну и бродяга…”

Наскоро пообедал, запряг коня самого резвого и ускакал. Подъезжает к маковому полю, действительно ничего нет. Только полозья от колёс глубоко врезались в мягкую почву. Семён поехал по следам. Кое-где следы терялись, но он опять находил их по рассыпанным головкам мака. Так привели они в одну из соседних деревень, но здесь следы затерялись. Попробуй, узнай теперь.

Недалеко бегали ребятишки. Он подъезжает к ним ближе и спрашивает: “Ребята. Вы не видели, кто проезжал с маком на телеге?” – “Видели, видели…”- отвечают те хором. Они указали на жулика. Въезжает во двор, останавливает коня и заходит в избу. Кругом везде разбросан мак. Открыл дверь, в доме стоял кислый, неприятный запах. Хозяин с домочадцами оказались дома.

Изба крохотная, грязная, стены и окна засижены мухами. На полу куча маленьких полураздетых ребятишек с любопытством глазеют на незваного пришельца. У хозяина забегали глаза, видно сразу догадался, что за гость к нему явился. А у Семёна сердце сжалось в комок от жалости. Но, стараясь казаться более строгим, он заговорил: “Ну что, воришка, зачем мой мак увёз? Давай одевайся, пойдём к старосте”.

Мужичонка, растерянный и трясущийся, упал в ноги: “Семён Дмитриевич, ради бога меня прости, чёрт попутал. Я сам увезу твой мак, прости только”. Семён, не ожидавший такой сцены, сам был потрясён, и сказал: “Ладно, чего уж там. Увезу сам ”. Вышли во двор. Мак был сложен в телегу. Половину Семён оставил бедноте: “Возьми, это твоим ребятишкам, да больше так не делай…”

 

Болезнь Марьи.

 

Шёл ноябрь 1915 года. Дорогу сковал первый морозец. Семён Дмитриевич по свежему снежку съездил в Томск, привёз всё необходимое для семьи на зиму – обувь, одежду, продукты, три мешка орехов кедровых, бочку брусники.

Пришёл Иван Герасимович – муж старшей дочери Марьи. Принёс нехорошую новость. Марья тяжело заболела, у неё лихорадка. Отпустите хоть Дашку помочь. Марья Семёновна лежала на русской печке, её морозило и бросало в жар. В беспамятстве она бредила, кричала. Помощница Дарья не знала, что в чужой избе делать. Дети сестры Павлик и Тоня были совсем маленькими. Иван вводил её в курс дела, знакомил с хозяйством. Дашка доила коров, но продоить до конца не могла, тогда додаивал сам хозяин. Дарья топила печь, варила еду, поглядывала за детьми.

Наконец, Марья пришла в сознание, узнала Дашку. Долгое время она ничего не ела. Затем попросила сестру пожарить оладьи, чтобы хрустели в масле. Потом Марье стало легче, она стала подниматься и ходить. Даша прожила у них целую зиму. Лишь к весне вернулась домой. К этому времени у Таисьи родилась девочка, которую назвали Наталья.

 

Болезнь Дарьи.

 

Однажды, вскоре после возвращения от сестры Марьи, Дарья пришла с улицы и не могла согреться. Она залезла на печь, где сушилось горячее зерно и, зарывшись в него, долго лежала. Озноб не проходил. Не прошёл он и вечером, когда вся семья собралась за столом, даже после горячего морковного чая. Стало ясно, что Даша заболела. Обеспокоенная мать хлопотала около дочери, навалив на неё кучу одежды.

На следующий день Даша металась в постели от жары. Болела голова и душила жажда. Мать Александра сходила за знахаркой. Подслеповатая знахарка чего-то долго колдовала, а затем дала питьё. “Выпей доченька, легче будет”. Даша поднесла кружку трясущимися руками, поднесла ко рту и, … о-о-о ужас! Она увидела в кружке массу тараканьих ножек. Взмах Дашкиной руки и кружка летит в угол. Знахарка поспешно удалилась.

Прокопий, приехавший из города, подошёл к сестре, и “по секрету” сообщил той, что родные хотят напоить её настойкой конского последа. Когда мать Александра поднесла кружку с молоком, кружка также полетела в угол. Огорчённая мать набросилась на Прокопия, который стоял тут же и поддерживал Дашку. “Что вы такие тёмные. Верите каким-то колдовствам. Поите какой-то гадостью, надо вызывать врача или везти её в больницу”.

На улице ярко светило солнце и таял снег. К вечеру пришли навестить её подруги. Они, как всегда, весело щебетали и рассказывали Дашке деревенские сплетни. Намучившись, Даша решила испытать ещё один метод лечения. Утром, рано до рассвета, никому ничего не говоря, босая, в одной рубашке, пошла она к реке с кружкой для воды. Оглядываться нельзя, а то задушат черти. На улице прохладно и темно. Её охватывает озноб от страха и холода. Под ногами шуршит прошлогодняя трава, наполненная ночной прохладой. Она безжалостно колет Дашкины ноги. Сердце стучит так, будто требует немедленно остановиться, иначе ничего хорошего. Кружка, зажатая в руке, лихорадочно дрожит. То тут, то там, слышатся таинственные шёпоты, потрескивания, гул, уханье.

Она шла вперёд, всё ближе и ближе к воде. Мысли были сосредоточены в одно – только бы не оглянуться. Вот уже слышны плеск и журчание воды в реке, а под ногами раскалённая от холода галька речная. Бессвязно бормоча отрывки молитвы “отче наш”, она, наконец, подошла к реке, зачерпнула трясущейся рукою воду, чистую и прозрачную, и, не оборачиваясь, пошла обратно. Позади слышались потоки и всплески реки Ини. Даша спешила. Ей было до ужаса страшно, и до рассвета следовало вернуться домой. Слышались потоки и всплески реки Ини, шорохи и топот конских копыт.

Только бы не оглянуться назад и добраться до дома. Внезапно сзади она услышала чьи-то шаги. Дашку бросило в жар, но, не отпуская кружку, она шла, не оглядываясь. Дом в нескольких десятках метров, однако, и шаги идут “след в след”. Чем меньше расстояние до дома, тем страшнее, а в голове закипало. Вот кто-то уже тянет её за шаль и тянет к себе. Через плечо тяжёлое дыхание и ухание. Наконец, калитка отворилась, Дашка машинально бросила взгляд назад и увидела …”свору чертей”, разных рож, один другого страшнее. В тот же миг её ударили по голове, чем-то тяжёлым, и она упала в воротах, выронив кружку с драгоценной влагой.

В это время отцовское предчувствие подняло его с постели. Семён вышел во двор и увидел бесчувственную Дашку. Он взял её на руки, занёс во двор и положил на кровать. Пока не забрезжил свет утренней зари, Семён и Александра стояли на коленях и творили молитвы под образами любимой дочери. Даша долго лежала, без всяких признаков жизни. Прошли часы, прежде чем она, не открывая глаза, бессвязно заговорила. Вокруг неё хлопотала вся семья, а утром отец уехал в Томск за доктором.

Днём Даша пришла в сознание и попросила пить. Обеспокоенные братья и сёстры, кинулись на кухню. Вечером её опять стало хуже. Она бредила: “Змея, змея, она висит надо мной…”. – “Где, где?” - спрашивали её. Она показывала рукой и от страха вся дрожала. “Нет никакой змеи. Тебе кажется” – отвечали ей. “Как же нет?! Смотрите сколько их много, они свелись в один клубок. Бейте их, бейте. Вон они, на стуле висят”.

Самая младшая сестра Марийка, испуганно вытаращив огромные карие глаза, смотрит по сторонам. Нет ли их на самом деле? Убедившись, что действительно нет, прибежала и говорит: “Дашенька, правда, нет. Вот я сижу на стуле и змей нет. Посмотри на меня”. Но Даша кричала и показывала уже в другую сторону. Лишь глубокой ночью она смолкла и спокойно похрапывала. Дедушка Дмитрий вообще чутко спал, а теперь тем более, вставал по нескольку раз и смотрел на Дашутку, успокоительно бормоча: “Пройдёт, может быть, лихоманка, дал бы бог”.

На следующий день отец Семён привёз из Томска пожилого с реденькой бородкой фельдшера. Он осмотрел больную, дал какое-то питьё и советы родителям, и уехал. Болезнь не проходила. Также казались змеи и пауки ползающие. Почти ничего не ела, осунулась. Щёки её ввалились, тёмные глаза лихорадочно блестели.

Пришла тётка Настасья, соседка, и говорит в полголоса: “Знаешь, Александра Ивановна. Я слышала хорошее средство от желудка и лихорадки”. – “Ну, говори, что там ещё” – Александра села поближе к Настасье. “Достань побольше человеческих вшей” – поведала та, - “запеки их в пироге, и скорми Дашке. Вся болезнь у неё пройдёт в миг. Только Дашке ни гу-гу”. “Ох, Настасья. Что я уже не делала, чем не лечила. Ничего не помогает” – жаловалась мать Александра.

Может быть от “нового средства”, может быть ещё от чего, но Даше и в самом деле стало лучше. Она вышла на крыльцо и свежий ветерок охананул её прохладой. Во двор зашли Марийка и Паранька. На руках у Марийки была кукла Катька с фарфоровой головкой от телеграфного столба, завёрнутая в старые платки и тряпки. “Паранька, Возьми веник и подмети” – сказала Дашутка.

Светловолосая, сероглазая Паранька посмотрела на старшую сестру и не знала что ответить. Она явно не горела желанием заниматься уборкой, но и ослушаться Дашку тоже не хотелось. “Марийка”, сказала она, - “возьми веник и подмети в избе, а Катьку дай мне. Я понесу её к знахарке, у неё что-то живот разболелся”. Но Марийке тоже не хотелось мести пол, поэтому она ответила просто: “Не пойду. Тебе сказали, ты и иди”.

Дашка пригрозила младшим сёстрам расправой. Параньке не понравилось такое обращение, она что-то вызывающе буркнула и пошла в обратную сторону. Марийка пошла мести пол, а Дашка бросилась за Паранькой, но та, оказавшись проворнее, убежала. Почувствовав темноту в глазах, Даша опустилась на крыльцо и села. Гулявшая гусыня, прогуливавшаяся с гусятами, свирепо зашипела.

Все старшие в доме были в поле. Даша, оставшись одна с сёстрами, тоже старалась что-то делать по дому. Вытащив из печи горячие щи с мясом, она разлила их в горячие чашки и пригласила сестёр обедать. Затем, когда посуда была помыта, сёстры направились в огород полоть грядки. Пришла мать Александра, и они все вместе напоили скотину и сготовили ужин. Поздно вечером с песнями на подводах вернулись с поля мужики.

 

Не хочу жениться…

 

До начала зимы погода установилась сухая, без дождей. Накосили и огребли сена в большие стога, хлеб, лён коноплю собрали и сложили в закрома. Насушили ягод, наварили варенья. Только грибов в этом году не было. Мяли и колотили лён, мыли его на речке, семена льна и подсолнечника свозили на маслобойку. Пшеница, ячмень, просо, рожь, всего было в достатке.

Семён Николаевич принёс в избушку дров, оставил на столе булку хлеба, кусок солёного сала, и на самое видное, сухое место положил спички. “Тятя, а зачем ты это оставляешь, ведь мы в этом году больше не придём сюда?” – спросила Даша. “Теперь уже до следующего года не придём сюда, дочка. А это всё оставляю для путника, доброго человека. Вот видишь, тут дорога проходит. По ней зимой идут обозы в город и другие деревни. А у человека, может быть, какая-то авария, или просто устанет. Вот и зайдёт в нашу избушку, затопит печь, обогреется, покушает, отдохнёт и снова в путь. И благодарить будет тот человек, и довольным останется”.

Установился санный путь. Семён как всегда съездил на торг, поменял свои товары на другие. Прокопий уехал на зиму учиться. Отец снова занялся своим ремеслом и по просьбе людей, ходил к ним, лечил скот, коновалил и колол скотину на зиму. За это ему давали, кто что может – кто сала, кто мяса, кто деньгами, или “за просто так” лечил.

Однажды вся семья Сухих была в сборе. Отужинав, дед Дмитрий залез на печь. Он очень отяжелел за последнее время. К нему, пощёлкивая орешки, полез внук Илья. Ему минуло 20 лет. Семён посмотрел не своего повзрослевшего сына и сказал: ”Илья, давай собирайся, поедем к Алёхе сватать Татьяну”. “Что ты тятя, я совсем не хочу жениться” – Илья сверкнул на отца своими чёрными глазами. “И Татьяна мне не нравится”.

“А чем плоха девка? Хоть ещё молодая, но скромная хорошая девушка, и хорошего рода она. Ты давай не разговаривай, а собирайся, и поедем” – приказал отец. У Ильи блеснули слёзы от обиды и горечи, ведь он ещё не гулял, как следует на свободе, но приказ отца был законом. Он смахнул рукавом слезу, слез с печки и давай нехотя собираться. В этот вечер засватали Татьяну, назначили день свадьбы, а затем справили её по всем правилам.

Татьяне всего было 16 лет, она оказалась ласковой и приветливой снохой. В доме её все полюбили. Свекровь Александра хлопотала утром на кухне, никому не разрешала будить рано Татьяну. Пусть она поспит такая молоденькая, ещё успеет наработаться. За рекой отец купил сруб на 4 комнаты для Ильи с Татьяной и всёй семьёй ходили достраивать дом.

продолжение следует...

Работает на: Amiro CMS